Как Новгород оказался на обочине большой политики

Поражение в Смоленской войне (1632–1634) с поляками сохранило для России территориальный статус-кво.

Мы лишь добились отказа нового польского короля Владислава IV от претензий на российский престол. Впрочем, успех был формальный: поляки давно осознали, что править Россией не смогут.

По Поляновскому миру польский король Владислав (он сменил умершего весной 1634 года Сигизмунда) признал русского царя Михаила Романова своим братом, то есть равным себе, и исключил из титула звание «царь Московский». За это Россия выплатила ему 20 тысяч рублей. И вернула все земли, которые заняла в ходе войны. Проще говоря, все осталось так, как было в договоре 1618 года о 14-летнем перемирии.

Поляки дополнительно пытались выторговать себе разрешение на покупку в России земельных владений (этот пункт был направлен острием, несомненно, против Новгорода и Пскова), однако наши дипломаты отбили эти попытки. Кроме того, поляки хотели, чтоб Михаил Федорович подписывался титулом «царь своей Руси». Это тоже не прошло. Хотя и понятно, что условия мира диктовала Речь Посполитая.

У России же элементарно не было выбора. На юге России активизировались крымские татары, пришлось спешно перебрасывать войска для защиты южных границ. Плюс ко всему русские полки нового строя еще не обрели навыков ведения военных операций, соответствующих формату.

Время канцлера
Мы помним, что к 1634 году с политической сцены сошли наш главный враг (король Сигизмунд умер в 1634 году) и потенциальный союзник (король Густав-Адольф погиб в 1632-м). Это была потеря и для России. Хотя русско-шведские отношения прошли свой пик, нельзя забывать, что по 33 параграфу Столбовского мира Речь Посполитая была объявлена общим врагом Швеции и России. Какое-то время стороны сохраняли надежду создать против поляков совместный военный союз. На этом пути царь Михаил даже пытался породниться с королем Густавом-Адольфом, посватавшись в 1622 году к его свояченице Екатерине Бранденбургской.

Однако оба государя постоянно подозревали друг друга в неискренности. В итоге после 1623 года восемь лет по сути дела переговоры шли ни о чем, на уровне консультаций. В 1631 году, когда Густав-Адольф принципиально решил, что вступит в Тридцатилетнюю войну, переговоры получили новый импульс. Все кончилось с гибелью короля. Для Новгорода смена политического курса Стокгольмом и перенос Москвой военно-политического центра тяжести в Крым означали, что выстраивать отношения со Швецией придется по большей части самостоятельно. Игвар Андерссон в «Истории Швеции» пишет: «Когда Густав Адольф погиб при Лютцене, его единственному ребенку — дочери Кристине — было шесть лет. В Швеции руководство принял на себя государственный совет, немедленно объявивший о созыве риксдага в феврале 1633 г. Вопрос о форме правления вызвал много споров. Одержала верх программа Акселя Уксеншерны, которая заключалась в следующем: во главе государства должен стоять опекунский совет, состоящий из руководителей важнейших государственных учреждений, организованных за последние десятилетия». Фактически Уксеншерна, возглавив совет опекунов, стал главой государства.

Для России (и Новгорода) этот политик был вполне приемлемой фигурой. Уксеншерна еще в 1615 году во время мирных переговоров в Нарве писал в меморандуме шведским послам: Вне всякого сомнения в лице русских мы имеем лживого, близкого и могучего соседа, которому нельзя доверять… Однако для нашего отечества и государства самым удобным, полезным, безопасным и даже необходимым был бы мир с русскими. Этим взглядам он не изменил до самой смерти в 1654 году (в возрасте 71 года).

Вместе с тем Уксеншерна был сугубо прагматичным политиком. Мир с Россией, ослабленной конфликтами последних десятилетий, он не выменивал и не покупал. Он видел в таком формате отношений пользу для Швеции, также ослабленной войной. Это и определяло вектор поведения.

В принципе Уксеншерну можно считать продолжателем компромиссной политики Карла IX, который добивался союза с Россией. И при этом изо всех сил стремился воспрепятствовать развитию наших европейских связей. Частично это ему удалось, когда по договору с Василием Шуйским Швеция направила в Россию экспедиционный корпус Делагарди в обмен на передачу Стокгольму Кексгольмской волости. Во что вылился этот договор, мы знаем. Но существовала у короля Карла и вторая часть плана: создать противовес Архангельску, быстро растущему центру международной торговли.

Ниен против Новгорода
После оккупации Новгорода и создания Ингерманландии, фактически закрывшей России выход к Балтике, этот план начал реализовываться. Некогда русские и шведы совместно управляли (правильнее сказать, «контролировали») таможенный пост Ниен. В документе 1615 года, например, говорится, что новгородский подъячий Афанасий Бражников собирал на Невском устье государственную таможенную пошлину с торговых немецких и русских людей, которые ездили с Невского устья в Орешек и в Новгород и назад и которые стоя торговали в Невском устье. После подписания Столбовского мира новгородцам пришлось уйти из Ниена, который вскоре получил статус города, королевские льготы и привилегии.

Правда, Ниен (Ниеншанц) по-прежнему выполнял технические функции, перехватывая часть торговых судов, которые прежде становились к архангельскому причалу. Судите сами: по шведским Мельничным (писцовым) книгам, в 1640 году в Ниене проживали всего 294 мужчин и женщин. При этом ежегодно здесь швартовались около 100 купеческих кораблей. Вскоре в городе стали организовывать ярмарки. В 1638 году королева Кристина даровала городу разрешение на торговлю с Россией через Новгород, ограничив в этих правах Выборг.

Таким способом шведы соорудили своего рода фильтр, через который стали пропускать европейские торговые караваны в Новгород, принудили новгородских предпринимателей участвовать в ниенских ярмарках, покупая там оптовые партии товара и платя пошлины в шведскую казну. В свою очередь Москва в первой половине XVII века ничего не могла этому противопоставить, кроме активного развития Архангельска, который остался единственным в России портом международной торговли.

Отмечу, что в Архангельске уже в 1622 году проживали 447 мужчин (сравните с Ниеном 1640 года, где всего было менее 300 жителей) по описи, составленной новгородским воеводой Мироном Вельяминовым. Однако в 1636 году в городе случился опустошительный пожар. Все пришлось начинать заново. И тем не менее диктуемые ситуацией усилия, направленные на развитие Ниена (шведами) и Архангельска (русскими), вели к тому, что Новгород постепенно вытеснялся на обочину торговых путей.

Охота на беглецов
Канцлер Уксеншерна поставил новгородцев перед необходимостью заняться решением совсем других проблем. Уже в 1634 году в Новгороде, а затем и в Москве побывал шведский посланник Филипп Шединг. Ему поручили договориться с русскими о возврате беженцев из Ингерманландии. Собственно, процесс был двусторонним: от нас тоже бежали к шведам, но в несравненно меньших количествах — десятки наших беглецов против тысяч шведских.

Ленинградский историк Олег Овсянников в монографии «Копорье» (1976) так объясняет причины массового бегства крестьян из Ингерманландии: «Сохраняя прежнее деление завоеванных земель на уезды и погосты, шведский король раздавал своим приближенным целые уезды за службу и в аренду. Например, Яков Делагарди получил в 1618 году за военные успехи Ореховские и Карельские земли, а Ям, Копорье и Ивангород с уездами были отданы в аренду наместнику — бывшему ревельскому купцу Богиславу Розену. Отнятые у исконных владельцев земли раздавались финским и немецким колонистам, которых пригласили шведы, создавая, таким образом, значительную прослойку протестантов в русском населении. …Подати взимались натурой — пшеницей, рожью, ячменем, овсом, хмелем, сушеной и вяленой рыбой, горохом, сухарями, сеном, овцами, льном, полотном, коноплей. Даже генерал-губернатор Ингерманландии Густав Горн должен был признать, что здесь «забыты и закон и право».

Стокгольм вопрос о возврате беглецов ставил жестко. Королева Кристина (естественно, опекунский совет) писала Михаилу Романову в 1635 году, что будет за своих перебежчиков стоять не токмо что за крестьянина, но и за младенца. Россия пошла навстречу. На границе были созданы обменные пункты. 31 октября 1635 года царь подписал указ, повелев новгородским воеводам провести розыск в дворцовых селах, в митрополичьих, монастырских и дворянских вотчинах беглых, которые ушли из Швеции, начиная с 1617 года. За полгода по выходе указа на обменные дворы было доставлено около трех тысяч перебежчиков с семьями и имуществом.

Но вернули в Ингерманландию, по находящимся в Швеции русским архивам, только 758 человек. Если шведы не могли документально доказать, кому конкретно принадлежал беглый крестьянин, тот не подлежал передаче.

Вместо эпилога
Современный исследователь темы Александр Жербин в книге «Переселение карел в Россию в XVII веке» (1956) пишет: «По данным шведских источников, с 1627 по 1635 год только из одного Сердобольского погоста на русскую сторону перешло 189 семей, а из всего Корельского уезда — 1524 семьи. В русских документах указывается, что к 1636 году из Корельского уезда переселилось более двух тысяч семей. Если за среднюю численность одной семьи принять 5 человек, то следует считать, что количество переселившихся к 1636 году достигло приблизительно 10 тысяч человек».

Официально сторонами в 1649 году при заключении договора о перебежчиках было определено, что с 1617 по 1647 год из Швеции в Россию бежали 20 тысяч человек. В основном они оседали на новгородских и псковских землях.

Что же касается 1636 года, то инициированная шведами акция быстро затухла. Причем по вине Стокгольма, который вдруг стал чинить препятствия по возврату крестьян, ушедших в Швецию.
 

Геннадий РЯВКИН